Момент музыки

Перед поездкой в Париж со мной произошла заурядная вещь бытового характера. Я купила куртку для велопрогулок с удобными карманами.

Сиреневую флисовую куртку мне продала мужеподобная тетка с короткой стрижкой и большими кулаками. Куртка была мягкой и удобной. Тетка много не затребовала. Я надела обновку и пошла дальше – ловить взгляды людей. Сиреневый флис грел меня, как заяц – лисий желудок. Я восхищалась материалами, которые изобрело человечество.

Раньше рынок именовали «толкучкой». Мне было лет шесть-семь, и мы с тетей шли по и правда толкучей и толкущейся улице Юности, где торговали различными товарами, названия которых начинались на все буквы алфавита. Над нами звучала песня группы «Сектор Газа». Рефрен на тему полового воспитания какой-то девушки повторялся много раз, а тетя невозмутимо вела меня за руку. Я, скромный и стеснительный ребенок, чувствовала, как стремительно взрослею. Спустя некоторое время я шла по блошиному рынку Сент-Уан в Париже, напевая про себя песню «Глаза в небо» из фильма Оноре «Все песни только о любви», и думала, как трудно казаться взрослой, когда тебе около тридцати, а в винном бутике просят предъявить паспорт.

Восхищение я испытала и при просмотре вышеупомянутого фильма, несмотря на его дурацкую концовку – главный герой глушит тоску по мертвой любимой девушке, целуясь на балконе с парнем. При одном взгляде на Луи Гарреля я поняла, чего хочу. Коренной парижанин, четвертое поколение актеров в семье, вьющиеся волосы, голос героя и профиль… Одним словом, Гаррель на улицах Парижа красив, как губы после прикосновения других губ. Или как прикосновение к мягкому и теплому материалу. Так я приняла решение, что буду делать в свой свободный уик-энд: лететь в Париж, к Егору и Натали.

В самолете я читала рассказ «Васина супруга» Константина Коровина – живописца и любителя зайцев, ежей и баранов, коих у него водилось каждого в единственном экземпляре. Как раз за неделю до этого, приехав к друзьям в Винницу, я созерцала в художественном музее его небольшой парижский пейзаж: улицы, сумерки, размытая надпись «CAFÉ». Тогда этот пейзаж вытянул меня из маленького провинциального музея, где за тобой по пятам ходит охрана, и окунул в веселую вечернюю сутолоку мощеных парижских переулков. Теперь рассказ художника перенес меня из самолета в деревню, где сметана, клубника, румяные лица… Как здорово! Всего пару часов лету – и серые брусья скелета Парижа под зелеными, голубыми, красными луврами деревьев, шагов, звуков оказались совсем рядом. Здравствуй, другая жизнь, которая продлится в этих широтах сутки с половиной!

Натали и Егор обещали мне велотур по городу, поэтому я взяла с собой сиреневую флисовую куртку: в ней удобно кататься. Я никак не могла запомнить, то ли Натали – мать Егора, то ли Егор – отец Натали. Они очень похожи: оба круглоголовые, пропорциональные, с хитрецой в серых глазах и ямочками на щеках. Их возраст невозможно определить: что-то около тридцати, и непонятно, кто из них хорошо сохранился. Мы познакомились в Киеве на встрече с британским режиссером Питером Гринуэйем, который приехал по случаю открытия нового кинофестиваля. Они гостили у своих друзей, которые, как потом выяснилось, оказались нашими общими знакомыми. Мы еще раз рассмеялись – как тесен мир – и пошли выпить кофе в Пассаж. Потом Егор и Натали пригласили меня в гости.

Натали встретила меня в аэропорту. От нее пахло свежесваренным шоколадом. Мы очень быстро доехали до Бют-Шомон, 19-го арондисмана, где они жили. Егор работал в студии-кабинете, что-то проектировал.

Я чувствовала себя бодрой. Воздух был свежим, кофе – ароматным, а в этом районе Парижа я еще никогда не бывала. Прошлая поездка запомнилась основными туристическими достопримечательностями – вся такая в круассанах, Елисейских просторах и прогулках на кораблике под мостами по Сене. В этот раз хотелось увидеть город изнутри, глазами местных и, соответственно, походить по локациям, которые лежат вне туристических троп. Парк Бют-Шомон, расположенный минутах в десяти ходьбы от дома моих приятелей, как раз и относился к таким местам. Немного отдохнув с дороги, мы с Натали взяли велосипеды и отправились на прогулку. У входа в парк я прочитала вывеску на доме: «Rue de Crimee» («улица Крымская»).

– Здесь есть православный двор, – сказала Натали, – хочешь посмотреть?

Конечно, я хотела. Мы свернули на улочку, проехали до дома №93 и зашли во двор. Я испытала удивление и дежавю. Похожее ощущение возникло у меня в Потсдаме при виде русских теремов на фоне безупречно немецкого говора и аромата глинтвейна. Здесь же ничто не напоминало о Франции. В этом дворе со стены деревенского домика-церкви на нас покровительственно взирал Сергий Радонежский, а птицы на деревьях пели как-то уж очень по-нашему.

– Это Свято-Сергиевский православный богословский институт, – сказала Натали. – Здесь в 20-х годах прошлого века было средоточие духовности русских эмигрантов (Натали забавно составляла слова на английском). Сейчас здесь просто уютно, можно отдыхать.

На доске объявлений возле церквушки «толпились» бумажки на русском и французском языках с текстом вроде: «Серьезная женщина 40-ка лет ищет работу». Я подумала о времени, когда славянское дворянство с младых ногтей впитывало спряжения французских глаголов. Наверное, многим это сослужило добрую службу здесь, в эмиграции. Вдали от родных земель, среди зеленых, но чужих холмов Бют-Шомон.

Мы немного постояли во дворе, будто поучаствовали в немом спектакле: все выглядело театральным, даже деревья с аккуратно подстриженными ветками, – и поехали в сам парк.

Нелинейное пространство парка оказалось на удивление огромным – тропы расходились в разные стороны, все выглядело безразмерным и величественным. Парк оказался маленькой золотой монетой, за которую дают большую головку рокфора, сюрпризом, скрытым за непримечательной железной калиткой. Натали рассказывала мне об истории парка, о том, как они с Егором бегают здесь по утрам и ужинают в хорошую погоду. Минут через десять нас догнал и Егор. Мы рассмеялись и расцеловались по-французски, в обе щеки. Меня вдруг осенило: да ведь Егор и Натали и есть те самые эмигранты, вернее, потомки людей, которые ходили на улицу Крымскую обмениваться философскими идеями, духовным опытом и знаниями. Позже я узнала, что прабабушка Егора родом из Херсона.

Мы катили по Бют-Шомон вдоль озера, разглядывая холмы, каменные насыпи и скалы, на самой высокой из которых стоял маленький храм-ротонда Сибиллы. Я узнала, что на месте этого третьего по величине парка в городе когда-то были каменоломни, и якобы Монфокон, виселица, о которой Гюго упоминал в «Соборе Парижской богоматери», тоже располагалась на этих холмах.

– Теперь это один из самых приятных парков Парижа, – отметил Егор. – Здесь мало туристов.

Мы остановились и присели на траву под большими деревьями. Натали достала печенье и термос с кофе. Напротив нас расположился бородатый парень – точь-в-точь Сергий Радонежский со стены дома №93 на улице Крымской. Он извлек из кармана варган и заиграл на нем протяжную, вроде бы знакомую, но неузнаваемую мелодию. Удивительно было сидеть на траве в Париже и слушать варганную речь. Древний язычковый инструмент, имеющий десятки названий на разных языках, вдруг возник в парижских сумерках. Это было необычно, приятно, по-новому. Я сделала глоток кофе и вдруг вспомнила, что во внутреннем кармане сиреневой куртки у меня лежит такой же инструмент: я забыла выложить его после лесного похода в Киеве. Егор насвистывал в такт мелодии, которую играл бородатый парень. Натали похлопывала ладонями по коленям. Я достала свой варган и, зажав его между зубами, стала подыгрывать парню. Он поднял на нас глаза и кивнул, мол, так держать джем-сейшн. Над Бют-Шомон струилась музыка, совсем не парижская и вовсе не славянская, но так хорошо оттенявшая все, что нас окружало: зелень, камни, воду, мысли.

It's only fair to share...Share on FacebookShare on Google+Tweet about this on TwitterShare on LinkedIn

Добавить комментарий